назад к рецензиям и эссе


the same in english

Загород. Предместья Петербург, 2007

«Последний бойскаут»

«Искусство жить с искусством»

Фрэнк Уильямс принадлежит к тому, в общем-то, нередкому типу особо упрямого, упертого, ищущего приключений себе на голову американца, который укореняется и расцветает в чужой среде. Эта среда сопротивляется изо всех сил: почва трескается от негодования, ветер сбивает с ног, с неба не каплет, а он знай пускает корни в какой-нибудь Гватемале или, там, в Бангладеш. Глядишь, через несколько лет ему уже кивают в местной пивной, а потом и вовсе признают своим и будут лелеять как местную достопримечательность.

Фрэнк Уильямс осел в Москве более десятка лет назад, в довольно лихое время. Проявил особую морозостойкость, безрассудство и бойцовские качества: его не испугали ни разруха, ни игровой, внематериальный ход тогдашней художественной жизни (отсутствие художественного рынка и соответствующих нормальному бытованию искусства институций), ни, что было особенно опрометчиво, ее партийный, замкнутый, кружковый характер. Все это его ничуть не расстроило: завел мастерскую и без оглядки ввязался даже не в художественную, а в общественную жизнь. Стал создавать образы-символы, ратующие за свободу и справедливость, подсказывающие – в старой-доброй символистски-назидательной манере, - как обустроить российскую жизнь: «Хомут», «Кризис», «Прометей»! Прямо шестидесятник какой – наш, интеллигентски-кухонного разлива! С сегодняшней точки зрения все это выглядит симпатично, тогда эта бесхитростная позитивность и социальный активизм, а главное – полная незаинтересованность во внутрихудожественных интригах многих раздражали. Модные галереи и кураторы смотрели мимо Уильямса. А его и это не волновало: в аккуратном рабочем комбинезоне, как какой-нибудь «синий воротничок» из американской глубинки, что-то ковал, отливал, сваривал в своей московской мастерской. Поддержку он нашел среди кураторов провинциальных музеев – народа скромного, неамбициозного и более озабоченного интересами музейных зрителей, нежели своим положением в арт-иерархиях. А музейные зрители Поволжья, Приуралья и Сибири (именно там проходил музейный тур Уильямса) скульптора встретили хорошо. Все было понятно: парень говорит «за жизнь». «Кризис»: рваная шпала и проросшая картошка. «Побег от жертвоприношения»? – Это же наше, Высоцкого: «Обложили меня, обложили...» Помню, пришелся Уильямс по душе и нашей, русскомузейной аудитории. После его выставки в экспозиции Русского музея остался «Велосипедист» - цитатно близкий русскому авангарду образ преодоления всех и всяческих инерций. После выставочного тура мне стало ясно, зачем все-таки Уильямсу все эти головные боли, чего ради он работает в России. Да вот из-за этого – давно забытой на Западе наивно-непосредственной реакции аудитории. Демократизм идеи искусства как инструмента общественного сознания в России все еще силен. По крайней мере в этом самом общественном сознании. Может быть, инерционно. Может быть, наивно. Но силен. И этот фактор для Уильямса, тем более в контексте стабилизированной и навсегда структурированной ситуации бытования искусства в американском обществе, не может не быть привлекателен. Такой возможности эмоционального, взахлеб, с порыванием на груди рубахи рассказа о болестях и горе, которую предполагает русская традиция, в современном регламентированном и достаточно стерильном западном искусстве нет. Не востребована она и в современном российском искусстве, зато хотя бы традиция существует. Эта возможность нерастраченной нарративности и почувствована Уильямсом в русской жизни. Искусство герметично, но жизнь-то открыта: кричит улица, юродствуют актеры, как и 100 лет назад, тянут свою бечевку бурлаки. И у Фрэнка в скульптуре все это есть. Вплоть до бурлаков.

Так и сидит он в своей московской мастерской, мало озабоченный славой и материальным успехом. Озабоченный текущей политикой: войной в Ираке, проблемами Палестины, катастрофами на шахтах в Кузбассе. Создает скульптуры на эти темы. Пишет стихи.

Последний бойскаут.

Однако пишу я все это не только для того, чтобы вы полюбовлись на редкую, исчезающую натуру. Дело в том, что Уильямс – наш человек, загородный. Родившийся в пустынном штате Миссури, учившийся в Арканзасе, он смолоду понимал специфику скульптуры не только в урбанистической, но и в естественной среде. Создал скульптурный парк в Арканзасе, вообще много работал над скульптурой для парков и частных пространств. Этим же занимается и в Москве. Его садово-парковая скульптура замешана на двух традициях – поп-арте и позднем американском реализме символического толка. От первой идет увлечение предметностями, готовность уступить им прямую речь. От второй – скрытая повествовательность, стремление к рассказу. В результате работы Уильямса – лопаты, воткнутые в груды картошки, механизмы с человечьими головами, металлические столы с натюрмортами, руки с указующими перстами – намертво держат пространство, как бы означивают конкретные куски земли (на Западе для этого есть термин - landmarks). Но эти скульптуры и объекты – если они у вас в саду – располагают и к длительному, доверительному общению. Естественно, молчаливому: последний бойскаут слов на ветер не бросает.

Александр Боровский