назад к Рецензиям и эссе


the same in english

Александр Боровский, сокуратор Отдел новых течений, Государственный Русский музей


Александр Боровский

Вот уже три года Фрэнк Уильямс работает в Москве. Странный человек, вполне стабильно развивавшуюся карьеру техасского скульптора, куратора и культуртрегера он променял на статус иностранного участника российского художественного процесса. Именно участника – не гостя. При этом он не мог – а может быть, не удосужился – примкнуть к влиятельной, замкнутой во многом определяющей этот самый процесс иерархии московских арт-администраторов, кураторов и художников, сплоченной бесконечным проговариванием художественных проектов. Не только потому, что в силу языковой проблематики и просто занятости этот дискурс не для него, но главным образом потому, что эта иерархия – на данном этапе, может быть, и справедливо – поверяет российскую художественную ситуацию и стратегию “видением Запада”. Для него, пришедшего “с Запада”, этот ракурс едва ли актуален. Словом, только журналисты могут писать о ситуации, в которую поставил себя Уильямс, как об ограниченной: полюбил Россию, проникся ее болями и проблемами, и пошло...

Зачем все-таки Уильямсу эти головные боли? Чего ради он работает в России? Ну, конечно, интерес к российской непутевой жизни. Американское стремление к преодолению трудностей (оно же русское: сначала трудности создать, а потом преодолеть...). Американско-детский наивный активизм... Но есть, думается, и главная причина, обусловленная внутренними проблемами развития Уильямса-художника...

Этот решительный шаг он предпринял будучи сложившимся профессионалом с большим и достаточно разносторонним опытом; скульптором, оснащенным не только современными художественными технологиями, но и современным мышлением: при желании в его скульптуре, объектах, инсталляциях можно найти элементы поп-арта и гипер-реализма, концептуализма и архаичного модернизма. В то же время говорить об эклектизме как основе некой постмодернистской концепции едва ли было бы справедливо: Уильямс проявил себя ка художник конкретного произведения, мобилизирующего или утилизирующего ради решения конкретной проблемы любые потребные стилистические и технологические инструменты. Прямо по чистякову: по сюжету и прием.

Между тем, в нем, очевидно, вызревало стремление от тактических решений перейти к некой общей художественной стратегии. Думается, российская ситуация показалась ему внутренней необходимостью для реализации этой установки. Почему, собственно, российская? Попробуем разобраться. Наверное, американца после поп-арта трудно удивить демократизмом искусства, и все же, этот сюжет немаловажен. Я имею в виду демократизм современного российского искусства – упаси Бог, но оно переживает, наверное, наиболее герметичный свой период. Но демократизм идеи искусства как инструмента общественного сознания в России все еще силен. И этот фактор для Уильямса, тем более в контексте стабилизированной и навсегда структурированной ситуации бытования искусства в американском обществе, не может не быть привлекателен.

Другой фактор – извечный литературоцентризм русского изобразительного искусства. Тяга к повествованию живет и в американском искусстве, не только реалистическом – даже, скажем, в ассамбляжах. Однако, такой возможности эмоционального, взахлеб, с порыванием на груди рубахи рассказах о болестях и горе, которое предполагает русская традиция, в современном регламентированном и достаточно стерильном американнском искусстве нет. Не востребованна она и в современном российском искусстве, зато хотя бы традиция существует. Эта возможность нерастраченной нарративности и почувствована Уильямсом в русской жизни.

Искусство герметично, но жизнь - то открыта: кричит улица, юродствуют актеры, как и сто лет назад, тянут свою бичеву бурлаки. И все – не так, как “у них там” – открыто, прилюдно, призывно – располагает к диалогу, жестовой реакции, к разговорам “за жизнь”. Думаю, эту возможность – видимо, исключительно важную для него – непосредственно прикоснуться к тому, что называют экзистенциальной проблематикой, и почувствовал Фрэнк Уильямс в русском материале. Реализация этой возможности и стала его стратегией.

Выставка в Мраморном дворце Русского музея показывает, что удалось скульптору на этом, как бы не складывалась конъюнктура, всегда стратегическом для искусства направлении.